1001011.ru
Горячие Категории
» » Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

Найди партнёра для секса в своем городе!

Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не
Рекомендуем Посмотреть
От: Brashakar
Категория: Члены
Добавлено: 14.06.2019
Просмотров: 7042
Поделиться:
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

Ваня Пришел В Спальню Тёте Людмиле И Трахнул Её В Рот В Вагину, Кончил На Сиськи

Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

Голая Тиффани Тош Красиво Показывает Знаменитую Попку И Очаровательные Сиськи Голая Знаменитость

Сиськи Индейских Тёлок

Порно Видео Мамки Сзади

Трава стала похожа на волшебный ковер. Серебрилась спаржа на грядке, напоминая заколдованный лес. В такие туманные дни паутина Шарлотты блестела, как драгоценный камень. Тем утром на каждой тоненькой ниточке висели десятки радужных капелек. Паутина, загадочно переливаясь и мерцая, походила на чудесную вуаль. Даже Лерви, которого мало трогала красота природы, заметил паутину, когда принес завтрак для поросенка.

Он подумал, что паутина хорошо смотрится, и еще про себя отметил, какая она большая и как тщательно сплетена. Потом, бросив еще один взгляд на паутину, Лерви вдруг обомлел и в замешательстве поставил ведро на землю. Там, на паутине, в самом центре, он увидел слова, вывязанные из тоненьких ниточек! На несколько минут Лерви лишился дара речи. Он протер глаза и снова уставился на изделие Шарлотты. Затем, начисто позабыв про завтрак для Вильбура, он бросился назад, к дому, и позвал мистера Цукермана.

Шарлотта, утомленная после бессонной ночи, с улыбкой наблюдала за ними. Вильбур подошел и встал прямо под паутиной. И хозяин, и работник не отрываясь глазели на поросенка. Потом оба перевели взгляд на Шарлотту. Наш поросенок не такой, как другие.

На нашей ферме произошло чудо. В дверном проеме нашего сарая, рядом со свиным хлевом, висит большая паутина, и когда Лерви сегодня утром пришел покормить поросенка, он обратил на нее внимание, а ты сама знаешь, как красиво смотрится паутина в тумане. А посредине паутины он увидел слова: Надпись была соткана из паутинок. Она была частью самой паутины, Эдит. И я видел эти письмена своими глазами. Никакой ошибки быть не может. Произошло ЧУДО, и не где-нибудь, а прямо на нашей ферме! Нам послан знак свыше!

И об этом прямо сказано словами на паутине. Вильбуру было приятно, что ему уделяли столько внимания. Лерви все еще топтался у поросячьего загончика, когда пришли мистер и миссис Цукерман, и они втроем проторчали там битый час, читая и перечитывая надпись на паутине и разглядывая Вильбура.

Шарлотта была очень довольна тем, что ее замысел удался. Она сидела не шевелясь и прислушивалась к беседе трех человек. Паутина подсохла, и слова на ней уже не выделялись так четко. Цукерманы и Лерви пошли домой. Перед тем как выйти из сарая, мистер Цукерман бросил прощальный взгляд на Вильбура. Лерви, ты заметил, какая у него широкая спинка? Когда мистер Цукерман вернулся домой, он снял рабочую одежду и надел свой лучший выходной костюм.

Затем он вывел машину со двора и поехал к священнику домой. Там он пробыл около часа, рассказывая ему, какое чудо произошло на ферме. Безусловно, вы обладаете исключительным поросенком. Я непременно поведаю о сем моим прихожанам во время воскресной службы и возвещу, что в наш приход Господь ниспослал чудесное животное. Между прочим, есть ли имя у вашего поросенка? Она довольно странный ребенок: Девочка выкормила поросенка из рожка, а я купил его, когда ему был всего месяц от роду.

Но секреты хранить очень трудно. До воскресенья было еще далеко, а новости уже разлетелись по всей округе. И вскоре все узнали, что на паутине, висевшей в сарае мистера Цукермана, появились тайные знаки.

Каждому стало известно, что у Цукерманов живет Волшебный Поросенок. За несколько миль люди шли к Цукерманам, чтобы взглянуть на Чудо-Поросенка и прочитать магическую надпись на паутине Шарлотты. С утра до ночи вся аллея, ведущая к дому Цукерманов, была запружена и легковыми, и грузовыми автомобилями. Новости о волшебном поросенке дошли до жителей холмов, и фермеры спускались вниз по склонам в грохочущих фургонах и повозках, чтобы постоять часок-другой в свинарнике и полюбоваться на необыкновенное животное.

И все в один голос говорили, что никогда в жизни не встречали такого замечательного поросенка. Когда Ферн пожаловалась матери, что Эвери пытался сбить Шарлотту палкой, миссис Эрабл так рассердилась, что в наказание отправила Эвери спать без ужина.

Все последующие дни мистер Цукерман был настолько занят приемом гостей, что начисто забросил все остальные дела на ферме. Теперь он всегда появлялся на людях только в хорошем костюме, который он надевал уже с раннего утра.

Миссис Цукерман сама готовила еду специально для Вильбура. Лерви побрился и подстригся: Мистер Цукерман велел работнику кормить Вильбура четыре раза в день, а не три, как раньше. Мистер и миссис Цукерман так увлеклись приемом посетителей, что все сельскохозяйственные работы не двигались с места.

Поспела черная смородина, но миссис Цукерман и не думала варить варенье. Пора было жать рожь, но Лерви никак не удавалось выкроить для этого хоть чуточку времени.

В воскресенье в церкви было полно народу. Священник объяснил природу непонятного явления. Он сказал, что письмена на паутине посланы людям для того, чтобы они всегда были готовы к сотворению чуда. Итак, свиной хлев Цукерманов стал центром всеобщего внимания. Ферн была счастлива, потому что замысел Шарлотты удался и жизнь Вильбура была спасена.

Но, нужно признаться, девочка была недовольна тем, что в сарае толклось слишком много посетителей: Ей нравилось бывать на скотном дворе, когда она могла оставаться со своими друзьями-животными без посторонних. Однажды вечером, через несколько дней после того, как на паутине Шарлотты появилась надпись, паучиха решила устроить на ферме собрание.

Зачем ты повторяешь слоги по два-три раза? Итак, все, наверное, заметили, что тут творится в последние дни. Послание, написанное мной, достигло своего адресата. Цукерманы попались на удочку, и их гости тоже.

Хозяин думает, что наш Вильбур — необыкновенный поросенок. Поэтому он не будет зарезан и съеден. Осмелюсь утверждать, что моя уловка удалась и жизнь Вильбура спасена. Мне нужны свежие идеи. Людям надоело читать одну и ту же надпись: Если кто-нибудь поможет мне придумать что-нибудь оригинальное пусть это будет объявление, лозунг, призыв или реклама , я с удовольствием вплету новые слова в мою паутину.

Люди верят любой чепухе, если о ней написано печатными буквами. И если Шарлотте нужна помощь, ее может оказать наш друг Темпльтон. Крысенок постоянно бывает на свалке, куда люди выбрасывают старые газеты и журналы.

Он может вырвать из них листок-другой с каким-нибудь объявлением или рекламой и притащить в сарай, а Шарлотта спишет оттуда новые слова. Вы же знаете, какой он эгоистичный, никогда ни о ком не позаботится. А их у него полным-полно. Смотрите, вот и он! Попрошу не вмешиваться и соблюдать тишину, пока я с ним не договорюсь.

Крысенок появился в сарае тем же способом, что и всегда, осторожно прошмыгнув вдоль стены. Шарлотте нужны свежие идеи, чтобы она могла найти нужные слова для паутины и тем самым спасти жизнь Вильбуру. Ты крепко задумаешься, когда выйдешь на улицу холодным январским утром, а Вильбура больше нет, и никто не идет сюда, и не несет ведро с теплой, вкусной похлебкой, и не наливает ее в корытце. Ты, Темпльтон, в основном питаешься тем, что оставляет тебе Вильбур.

Что ест поросенок, ешь и ты. Твоя судьба и судьба Вильбура тесно переплетены. Если Вильбура зарежут и его корытце опустеет, ты день ото дня будешь худеть, худеть и худеть и наконец так отощаешь, что будешь просвечивать насквозь. И, если найду, принесу вам страничку из журнала. Мне еще многое нужно успеть сегодня вечером.

Ты мой лучший друг, и я считаю, что ты — исключительный поросенок. Хватит препираться, иди-ка лучше спать! Глубоко за полночь, когда все животные на ферме крепко спали, Шарлотта ткала свою паутину. Сначала она оборвала несколько круговых нитей в центре, оставив радиальные, чтобы паутина держалась. Все ее восемь ног были заняты; она работала и зубами.

Ей нравилось прясть, и она была мастером своего дела. Когда она кончила перекусывать круговые ниточки, паутина ее выглядела вот так:. Пауки умеют выпускать из себя паутину разного вида.

Для новой надписи Шарлотта решила выбрать толстую сухую нить. Шарлотта взобралась по паутине в левый верхний угол. Она выпустила ниточку из паутинной железы, закрепила ее и бросилась вниз. Падая, она продолжала вытягивать из себя паутинку. Описав дугу, она закрепила ниточку внизу. Шарлотта осталась довольна результатом. Она взобралась наверх еще раз, привязала вторую ниточку рядом с первой и затем снова протянула ее в том же направлении, чтобы линия оказалась двойной толщины.

Она снова поползла вверх и, открыв паутинные железы, описала еще одну дугу. Шарлотта дважды повторила свой маневр. Все ее восемь ног быстро шевелились. Работа у Шарлотты спорилась. Паучиха начала разговаривать сама с собой, чтобы поддержать хорошее настроение. И если бы вы находились в тот вечер в сарае, то могли бы услышать следующее:. А теперь направо и вниз. Закрутили ее и еще раз обернули! Вот так, разговаривая сама с собой, паучиха справлялась со своей нелегкой задачей.

Когда работа была закончена, паучиха почувствовала, что проголодалась. Она съела жука, припасенного заранее, и улеглась спать. На следующее утро, проснувшись, Вильбур встал прямо под паутиной.

Он жадно вдыхал свежий утренний воздух. Надпись, вытканная Шарлоттой, сияла от капелек росы, переливавшихся на солнце. И это было еще одно чудо. Лерви бросился за мистером Цукерманом. Мистер Цукерман помчался за миссис Цукерман. Миссис Цукерман побежала к телефону и позвонила мистеру и миссис Эрабл. Мистер и миссис Эрабл вывели машину и поспешили на ферму. Люди окружили свиной загончик и, пораженные, ахали и охали, вновь и вновь разглядывая паутину и перечитывая новую надпись.

Он обрадуется, когда узнает об этом. Может быть, он даже привезет с собой фотографа. Ведь во всей округе нет такого огромного поросенка, как наш. Новости быстро распространились среди населения.

Вечером мистер Цукерман пришел подоить коров и ослабить им привязь. Он все еще размышлял о том, какой у него замечательный поросенок.

Я хочу, чтобы ты каждый день ему менял подстилку из свежей соломы! Я решил показать его на Окружной Ярмарке, которая состоится шестого сентября. Клетка должна быть просторной. И покрась ее всю зеленой краской, а надпись выведешь золотом. Лерви взял вилы и пошел набрать свежей соломы для Вильбура. Если на ферме живет такой важный поросенок, работы — непочатый край. Теперь Лерви это хорошо понимал.

М-ские продолжали падать на моей памяти. В первые ранние мои годы Моисей Харитонович еще приезжал в фаэтоне, на хороших выездных лошадях.

Совсем маленьким, мне, должно быть, было 4—5 лет, я был у М-ских со старшим братом. Сад был большой, хорошо поддерживался, в нем были даже павлины. Это диковинное существо с коронкой на капризной головке, с прекрасными зеркальцами на сказочном хвосте и со шпорами на ногах я видел впервые.

Потом павлины исчезли, и с ними многое другое. Забор вокруг сада завалился. Скот выбил плодовые деревья и цветы. Моисей Харитонович приезжал в Яновку в фургоне, на лошадях крестьянского типа. Сыновья сделали попытку возродить имение, не по-пански, а по-мужицки. Он ходил по ярмарке, присматривался к лошадям глазом кавалериста и отобрал тройку.

В деревню он вернулся поздним вечером. Дом был полон гостей в легких летних нарядах. Абрам с лампой в руках вышел на крыльцо разглядывать лошадей. С ним вышли дамы, студенты, подростки.

Давид сразу почувствовал себя в своей сфере и разъяснял преимущество каждой лошади и особенно той, которая, по его словам, походила на барышню. Абрам чесал снизу бороду и повторял: Давид снял с миловидной гостьи туфлю, налил в нее пива и поднес к губам. Може у кого е, а у меня нема. Так из этого усилия ничего и не вышло. Через год земля снова сдана была в аренду моему отцу. Особую группу составляли немцы-колонисты.

Среди них были прямо богачи. Семейный уклад у них жестче, сыновья редко посылались в город, девушки обычно работали в поле. В то же время дома у них были из кирпича, под зеленой и красной железной крышей, лошади породистые, сбруя исправная, рессорные повозки так и назывались немецкими фургонами. Ближайшим к нам был Иван Иванович Дорн, подвижной толстяк, в полуботинках на босую ногу, с дублеными щеками в щетине, с проседью, всегда на прекрасном фургоне, расписанном яркими цветами и запряженном вороными жеребцами, которые били копытами землю.

Таких Дорнов было немало. Над ними высилась фигура Фальцфейна, овечьего короля, степного Канитферштана. Едут чумаки, везут сено, солому, полову. Мчится на тройке в расписных санях меховая пирамида. А то вдруг, пугая своим видом и ревом, пройдет караван верблюдов. Только у Фальцфейна они и водились.

У Фальцфейна были жеребцы из Америки, быки из Швейцарии. Родоначальник этой семьи, еще только Фальц, а не Фейн, служил шафмейстером у герцога Ольденбургского, которому отпущен был казною куш на разведение мериносовых овец. Герцог наделал около миллиона рублей долгу, а дела не сделал.

Фальц скупил хозяйство и пустил его не по-герцогски, а по-шафмейстерски. Его овечьи гурты росли, как его пастбища и экономии. Дочь его вышла замуж за овцевода Фейна. Так и объединились эти две овечьи династии. Имя Фальцфейна звучало, как топот десятков тысяч овечьих копыт, как блеяние бесчисленных овечьих голосов, как крик и свист степных чабанов с длинными гирлыгами за спиной, как лай бесчисленных овчарок. Сама степь выдыхала это имя в зной и в лютые морозы.

Я оставил позади первое пятилетие. Жизнь страшно богата на выдумки и так же прилежно занимается своими комбинациями в маленьком захолустье, как и на мировой арене. События наваливаются на меня одно за другим. С поля привезли работницу, которую укусила на жнивье гадюка.

Распухшую ногу ее туго перевязали повыше колена и опустили в бочонок с кислым молоком. Девушку отвезли в Бобринец, в больницу, откуда она снова вернулась на работу. Она носила на укушенной ноге чулок, грязный и порванный, и рабочие называли ее не иначе, как барышней. Боров разгрыз лоб, плечи и руку парню, который кормил его. Это был новый, огромный боров, который призван был обновить все свиное стадо. Парень был перепуган насмерть и всхлипывал, как мальчик. Его тоже отвезли в больницу.

Двое молодых рабочих, стоя на возах со снопами, перебрасывались железными вилами. Я пожирал это зрелище. Одному из них вилы вонзились в бок, и он свалился с воплем. Все это произошло в течение одного лета.

А между тем ни одно лето не обходилось без событий. Осенней ночью снесло в пруд всю деревянную постройку мельницы. Сваи давно подгнили, и под ураганом дощатые стены двинулись, как паруса. Локомобиль, поставы, крупорушка, кукольный отборник обнаженно глядели из развалин. Из-под досок выскакивали ежеминутно огромные мельничные крысы. Полутайком я уходил вслед за водовозом в поле, на охоту за сусликами. Надо было аккуратно, не слишком быстро, но и не медленно лить воду в нору и с палкой в руке дожидаться, пока над отверстием покажется крысиная мордочка с плотно прилегающей мокрой шерстью.

Старый суслик сопротивляется долго, затыкая задом нору, но на втором ведре сдается и выскакивает навстречу смерти. У убитого надо отрезать лапы и нанизать на нитку: Раньше требовали предъявлять хвостик, но ловкачи из шкурки вырезывали десяток хвостиков, и земство перешло на лапки.

Я возвращаюсь весь в земле и в воде. В семье не поощряли таких похождений, более любили, когда я сидел на диване в столовой и срисовывал слепого Эдипа с Антигоной. Однажды мы возвращались с матерью в санях из Бобринца, ближайшего к нам города. Ослепленный снегом, убаюканный ездою, я дремал. На повороте сани опрокидываются, и я падаю ничком. Сверху меня накрывает ковром и сеном.

Я слышу тревожные оклики матери, но мне нет возможности отвечать. Кучер — это новый: Снова усаживаемся и едем. Но тут я начинаю жаловаться, что у меня по спине мурашки бегают от холода. Я смотрю ему в рот и говорю: Следующей ночью этот самый кучер исчез вместе с буланым.

Собирается вдогонку конная экспедиция со старшим братом во главе. Он седлает для себя Муца и обещает свирепо разделаться с похитителем.

Двое суток проходит, прежде чем возвращается погоня. Брат жалуется на туман, который не дал настигнуть конокрада. Значит, красивый, веселый парень, это и есть конокрад?

С такими белыми зубами? Меня томил жар, и я метался. Мешали руки, ноги и голова, они разбухали, упирались в стену и потолок, и от всех помех некуда было уйти, потому что помехи шли изнутри.

У меня болит в горле, и весь я горю. Мать глядит в горло, затем отец, они переглядываются с тревогой и решают смазать мне горло синим камнем. Я смутно догадываюсь, что лежать на лавке — значит быть мертвым, как умерла младшая сестра Розочка. Но я не верю, что это может относиться ко мне, и слушаю разговор спокойно. В конце концов решают отвезти меня в Бобринец. Мать не очень благочестива, но в субботу не решается ехать в город. Со мной отправляется Иван Васильевич. Останавливаемся у маленькой Татьяны, бывшей нашей прислуги, которая замужем в Бобринце.

Детей у нее нет, и поэтому нет опасности заразы. Доктор Шатуновский смотрит мне в горло, меряет температуру и, как всегда, утверждает, что ничего еще нельзя знать. Хозяйка Таня дает мне пивную бутылку, внутри которой из палочек и дощечек построена целая церковь. Ноги и руки перестают надоедать мне. Дядя Абрам, старый эгоист, который проходил мимо детей неделями, вдруг в хорошую минуту призвал меня и спросил: Что это значит, я постигнуть не мог.

Этому я не поверил. Если уж допустить, что время имеет свое название, то год будет существовать вечно, т. Бетя, младшая сестра Ольги, не знала, кому верить. Все трое чувствовали беспокойство от того, что вступили в новую область, точно распахнули с разбега дверь в наполненную сумраком комнату, где нет мебели и гулко отдаются голоса.

В конце концов мне пришлось сдаться. Все становились на сторону Ольги. Так первым нумерованным годом, который вошел в мое сознание, был й. Он положил конец бесформенному времени, доисторической эпохе моего существования, хаосу: Мне тогда было шесть лет.

Для России это был год неурожая, кризиса и первых больших рабочих волнений. Но меня он поразил лишь своим непостижимым наименованием. С тревогой пытался я раскрыть таинственную связь между временем и цифрами. Потом началось чередование годов, сперва медленно, а затем все быстрее. Но й долго выделялся среди них как старший, как родоначальник. Он стал моей эрой. Было однажды такое событие. Я сел в фургон перед крыльцом и в ожидании отца прибрал к рукам вожжи.

Молодые лошади понесли с места мимо дома, мимо амбара, мимо сада, без дороги, полем, по направлению к усадьбе Дембовских. За спиною слышались крики. Лошади мчались в самозабвеньи. Только перед самым рвом, рванувшись в сторону и едва не опрокинув фургон, они остановились как вкопанные. Сзади бежали кучер, за ним двое-трое рабочих, дальше бежал отец, еще дальше кричала мать, старшая сестра ломала руки.

Мать продолжала кричать и тогда, когда я бросился к ней навстречу. Нельзя умолчать, что я получил два шлепка от отца, бледного как смерть. Я даже не обиделся, так все было необыкновенно. В этом же году, должно быть, я совершил с отцом поездку в Елизаветград. Выехали на рассвете, ехали не спеша, в Бобринце кормили лошадей, к вечеру доехали до Вшивой, которую из вежливости называли Швивой, переждали там до рассвета, потому что под городом шалили грабители. Ни одна из столиц мира — ни Париж, ни Нью-Йорк — не произвела на меня впоследствии такого впечатления, как Елизаветград, с его тротуарами, зелеными крышами, балконами, магазинами, городовыми и красными шарами ни ниточках.

В течение нескольких часов я широко раскрытыми глазами глядел в лицо цивилизации. Через год после открытия эры я стал учиться. Однажды утром, выспавшись и наскоро умывшись умывались в Яновке всегда наскоро , предвкушая новый день, и прежде всего чай с молоком и сдобный хлеб с маслом, я вошел в столовую. Там сидела мать с неизвестным человеком, худощавым, бледно улыбающимся и как бы заискивающим. И мать и незнакомец посмотрели на меня так, что стало ясно: Я поглядел на учителя с некоторой опаской, но не без интереса.

Учитель поздоровался стой мягкостью, с какой каждый учитель здоровается со своим будущим учеником при родителях. Мать закончила при мне деловой разговор: Объем науки определялся, впрочем, смутно, так как в этой области мать не была сильна. В чае с молоком я чувствовал уже привкус будущей перемены моей судьбы. В ближайшее воскресенье отец отвез меня в колонию и поместил у тетки Рахили.

В том же фургоне мы отвезли тетке пшеничной и ячменной муки, гречихи, пшена и прочих продуктов. До Громоклея от Яновки было четыре версты.

Колония располагалась вдоль балки: В немецкой части дома аккуратные, частью под черепицей, частью под камышом, крупные лошади, гладкие коровы. Тем не менее в данный момент он казался испуганным и, пожалуй, даже жалким. Скажи ты мне на милость, неужели каждый год мне придется воевать с очередным хреновым сопляком, которого тренер отроет в каком-нибудь хреновом спортлагере?

Ставь потом на место этого охреневшего выскочку. Впрочем, много говорить на эту тему не было необходимости. Оба парня прекрасно знали, в чем тут дело. Джоджо был силовым форвардом и единственным белым игроком в стартовой пятерке команды Дьюпонта. Обычно тренеры открывали подобные объекты поклонения на школьных турнирах или в летних баскетбольных лагерях. Туда приглашались только самые перспективные игроки школьных команд. Джоджо прекрасно знал этот тип молодых игроков и вполне мог представить себя в шкуре Конджерса, так как всего несколько лет назад сам Джозеф Дж.

Более того, будучи белым, он тогда стал еще более известен, чем Вернон Конджерс в сезоне нынешнем, а популярность для молодых игроков — это и есть тот наркотик, который заставляет ребят, уже вкусивших его на уровне школьных турниров, вкладывать все силы в игру и тренировки. В конце концов, ведь большинство болельщиков — белые. Просто невероятно, сколько восторженных воплей, комплиментов и заманчивых предложений, граничивших с провокацией, обрушилось на восходящую звезду Джоджо Йоханссена в то лето, лучше и не вспоминать; этих заверений в его гениальности и блестящем будущем вполне хватило на то, что он стал воспринимать команду Дьюпонтского университета лишь как место разминки, настройки, своего рода тренажер и трамплин для триумфального заключительного прыжка в Лигу, как игроки уровня Джоджо небрежно называли Национальную Баскетбольную Ассоциацию.

Если бы велась такая статистика, то Джоджо в год своего успеха в летнем лагере стал бы рекордсменом по количеству встреч со скаутами, агентами и тренерами. Однако в этих лагерях тренерам из колледжей, которые ошивались тут толпами, было категорически запрещено правилами НАСС — Национальной ассоциации студенческого спорта — самим заводить переговоры с заинтересовавшими их игроками. Спортсмен должен был заговорить с ними первым. Бастер Рот, как и многие другие тренеры, заваливался вслед за Джоджо в мужской туалет, стоило тому вздумать справить нужду.

Тренер Рот славился своим проворством. Однажды после обеда в туалете около спортзала можно было наблюдать замечательную картину: Бастер Рот, понятно, был на своем обычном посту, у соседнего писсуара рядом с Джоджо, по правую руку.

Будь в туалете больше писсуаров, там, вероятно, выстроились бы все тренеры первого дивизиона НАСС. Джоджо Йоханссен так и не сказал ни слова в тот день. Джоджо вообще не сказал ни слова тренеру Роту или еще кому-нибудь.

Однако если не по собственному опыту, то по крайней мере по рассказам других Джоджо великолепно представлял себе, что все эти тренеры только прикидываются добрыми дяденьками до тех пор, пока не добьются своего и не получат контракт с твоей подписью на выступление за их команду и получение стипендии от университета. Повязав новичка по рукам и ногам юридическим документом, тренер превращается в ходячий ужас. Что ж, его ходячий ужас был Легендой. Благодаря этому кошмарному человеку баскетбольный стадион на 14 ООО зрителей, официально именовавшийся Ареной Фэйрклот, стал называться как в разговорах, так и в прессе Чашей Бастера.

Даже сами игроки именовали его так. Вообще-то обычно баскетболисты называют свою арену коробкой или ящиком. Но стадион Дьюпонтского университета имел закругленный фасад, а его трибуны располагались концентрическими окружностями, словно установленные на внутренней поверхности гигантской воронки. В общем, стадион действительно походил на исполинскую чашу с баскетбольной площадкой на самом дне.

Джоджо и Майк были единственными белыми игроками в команде в этом сезоне, то есть настоящими игроками, которые действительно выступали за университет в чемпионате. Другое дело, что пиши-читаев никто всерьез не воспринимал. Настоящее имя Майка было Фрэнк Риотто. Придумал это прозвище один из чернокожих игроков, Чарльз Бускет. Прозвище на редкость крепко пристало к Фрэнку, и теперь уже вряд ли кто и вспомнил бы, как его звали на самом деле. Джоджо пошел вперед вместе с центровым Трейшоуном Дигтсом.

В команде Дьюпонтского университета Трейшоун был главной звездой. Вся игра строилась вокруг Трейшоуна Диггса. Джоджо бросил взгляд в его сторону, чтобы проверить занятую позицию. Трейшоун был семи футов ростом, ловкий, с прекрасной координацией, состоящий из сплошных мускулов — шоколадно-коричневый гигант с наголо бритой головой. Белый игрок, конечно, мог накачать мышцы до таких же объемов, как у Трейшоуна, но под светлой кожей они все равно не смотрелись так выпукло и рельефно.

А Джоджо был не просто белым, а очень светлокожим, да еще к тому же и блондином, что уж совсем никуда не годилось. Вот почему он стригся так коротко, практически сбривая волосы по бокам головы и на затылке и оставляя лишь короткий светлый ежик на макушке. Увы, Джоджо не мог себе этого позволить. Быть бритым наголо означало не просто походить на Джордана.

Это придавало игроку свирепый и внушительный вид, как у одного из рестлеров, специально превращающих себя в сплошной сгусток мышц и тестостерона — бритая голова, могучая шея, буфы мускулов на спине, груди, плечах, руках и всем остальном. Другое дело, что по неписаным правилам баскетбола право стричься наголо было узурпировано черными игроками, а если белый пытался подражать черным, они очень скоро теряли к нему уважение.

Вот и пришлось с сожалением оставить на макушке небольшой кружок коротко подстриженных светлых волос, так некстати доставшихся ему от рождения.

Мяч был в игре. Несмотря на шум, накатывавшийся с трибун, Джоджо слышал все, что происходит на площадке. Он по скрипу кроссовок любого из игроков мог определить, как те делают рывок, останавливаются, маневрируют, меняют направление, даже если это происходило у него за спиной.

Защитник Дасхорн Типпет передал мяч Андре Уокеру. Прыгать не умеешь, бросать не умеешь, двигаться не умеешь, ни хрена ты не умеешь, Дерево. Нет, этот сукин сын явно вошел во вкус! Теперь так просто он не отвяжется. Первый сезон в команде играет! И ведь только для того, чтобы выпендриться, заставляет Джоджо почувствовать себя деревом, которое тормозит игру, не в силах оторвать корни от площадки…. У него на ближайшие секунды были свои планы. Баскетболисты первого дивизиона чутки, как собаки, они сразу улавливают страх или нервозность, и Джоджо понял, что этот юный мститель, несмотря на молодость, нащупал слабину в его психологической защите.

Теперь есть только одна возможность поставить на место этого самонадеянного сопляка. Джоджо оглянулся через плечо. Он словно сфотографировал взглядом все, что ему было нужно — грудную клетку Конджерса. Джоджо чуть присел, словно заряжаясь энергией для броска в прыжке. Конджерс вскинул руки, блокируя бросок. Откуда же ему было знать, что Джоджо задумал совсем другое: Джоджо метнулся, обошел его, проскочил под кольцо и в прыжке заложил мяч в корзину сверху — это был лучший заброшенный сверху мяч за всю его жизнь, и он даже уцепился обеими руками за кольцо и качнулся на нем в триумфальном ритме.

Этот хренов урод получил локтем прямо в солнечное сплетение! Ничего… будет… знать… как… наезжать. Трейшоун и Андре склонились над Конджерсом, который сложился пополам, прижав руки к солнечному сплетению, и медленно, мелкими гусиными шажками направлялся к скамейке запасных, не переставая повторять: Ему было всего восемнадцать или девятнадцать лет, но в этот момент он выглядел как старик, которого неожиданно хватил удар.

Ничего, сукин сын, будет знать, как наезжать. Тебе бы лучше пойти в раздевалку, прилечь и вытянуться. Конджерс посмотрел на Джоджо снизу вверх, и в его взгляде читалось одно чистое неприкрытое чувство — ненависть. Ненависть к одержавшему победу противнику. Но ответить в этот момент он ничего не мог. Все силы его были направлены на то, чтобы заново научиться дышать и передвигаться в разогнутом состоянии. А как ревет публика!

Зрители оценили его умение поставить обидчика на место. Внутренне Джоджо был в состоянии эйфории, но не показывал виду. К нему подошел Майк с выражением лица, подобающим прискорбному случаю — травме у товарища по команде. Джоджо также стоял с вытянутым лицом. Пользуясь тем, что никто из них сейчас его не слышит, он негромко обратился к Джоджо: Ну, ты крутой, урод. Ты, значит, только момента выжидал, хитрый придурок. Он-то решил, сопляк, что тебя так запросто задавить можно. Так, кое-кто покосился в твою сторону, когда этот козел запыхтел, но что они сказать-то могут?

Парень сам напросился, это все видели, а ты кру-у-уто его наказал, чувак. Так это тебе даже в плюс. Своей контратакой Джоджо тоже вроде бы нарушил неписаные правила. Трюки и раскачивание на кольце традиционно числились прерогативой чернокожих игроков. Таким образом они провоцировали противника, словно говоря: Оба белых парня посмотрели в сторону скамейки запасных, на которой Конджерс сидел, опустив голову между колен. Трейшоун и Андре все еще стояли, склонившись над ним.

Чувствую, его так и подмывает спуститься посмотреть, что случилось с его малышом-любимчиком. Джоджо до смерти хотелось оглянуться, но он удержался. Три теннисных мячика — тренер Бастер Рот и два его помощника — вынуждены были оставаться там, где сидели, на верхних, самых дешевых местах, далеко от игроков, потому что по правилам НАСС запрещалось проводить регулярные тренировки раньше 15 октября, а теперь был только август.

Именно поэтому ребята играли в собственных футболках или раздетыми по пояс. Конечно, никто не запрещал кому-нибудь из членов команды приехать в университетский городок в августе, еще до начала занятий, немного поиграть в любимую игру или, например, покачать железо в тренажерном зале.

Другое дело, что у любого из игроков, который бы не принял это решение абсолютно добровольно, возникли бы серьезные неприятности с тренером Бастером Ротом. Они вызвали ему на замену пиши-читая. Этот урод играть сегодня больше не сможет. Джоджо бросил взгляд в сторону скамейки запасных. Все трое пиши-читаев в своих школах считались отличными баскетболистами, но им и думать было нечего выступать за команду первого дивизиона.

У них были другие достоинства — они могли нормально учиться и получать хорошие оценки. По регламенту Конференции требовалось, чтобы средний балл команды — не каждого игрока в отдельности, а команды в целом — был не меньше двух с половиной, то есть не опускался ниже уровня С.

Трое ребят, номинально записанных в команду, были настоящими отличниками и таким образом обеспечивали выполнение норматива по среднему баллу. На площадку их во время матча никто бы не выпустил.

В команде они только числились. Посмотри, что ты сделал с бедным малышом Верноном. Он пытался не дать мне выпрыгнуть с мячом и, видно, просто налетел на мой локоть. Ну, Джоджо, ты даешь. На локоть, значит, налетел? А мне еще говорили, что белые мальчики не умеют жестко играть и не могут постоять за себя на площадке. И какой дурак, интересно, такое придумал? Ну ладно, теперь умнее буду. Не рассчитывай, что и я на твой локоть напорюсь. Он отошел, улыбаясь, но Джоджо изо всех сил сохранял прежнее напряженное выражение лица.

Злорадствовать он бы не рискнул. Но то, что сказал ему Чарльз, было не чем иным, как похвалой. Его поступок одобрил и высоко оценил не кто-нибудь, а самый крутой чернокожий игрок команды, который уже был здесь, когда Джоджо только появился в университете! Игра возобновилась, и Джоджо вздохнул спокойнее. Пиши-читаю было велено пытаться ставить заслон Андре Уокеру.

Кантрелл, естественно, не давал Джоджо спуску, но действовал вполне корректно и не мешал ему выполнять игровой план тренера, согласно которому Джоджо должен был перехватывать пасы соперников, делать блок-шоты, подборы, а главное, снабжать мячом Трейшоуна и другие машины для зарабатывания очков. Игра шла своим чередом, и Джоджо слышал, как игроки все больше и больше заводятся. Катализатором этого был технический нокаут, который он устроил Конджерсу.

То и дело до его слуха доносились голоса болельщиков, нараспев выкрикивающих имена любимых игроков: Во время перерыва Джоджо обвел взглядом трибуны. Да тут тысячи людей! Частью игры на грани фола по отношению к правилам Ассоциации было решение оставлять двери арены открытыми и позволять свободный вход для всех. Это должно было означать, что на площадке идет не тренировка, на которой отрабатываются тактика и приемы игры и которую следует проводить втайне от всех, а обычная приятельская игра случайно собравшихся вместе нескольких членов команды.

Но кто же все эти люди? Ощущение было такое, что собравшиеся тут зеваки выросли словно из-под земли, как бывает при дорожной аварии или, например, во время уличной драки, когда на каждого дерущегося приходится по несколько наблюдателей. Значит, моя мать обманывала отца? И это есть брак? Было бы ужасно, если б я тоже когда-то изменила Алексу.

Чем люди себя в таких случаях утешают? Что данная Богу клятва не в счет, потому что Бога нет? Но ты же сама есть…. Надо бы ему поехать на воды, но откуда взять денег? Подумать только, дед ворочает миллионами, дяди тоже не бедствуют, а отец должен считать каждую копейку. Конечно, если б он написал дедушке и попросил помощи, скорее всего, дедушка не отказал бы — но отец гордый. А по-моему в этом платье я похожа на куклу.

Я хлопаю глазами… Ма-ма! Это делается вот так: Иди, Карл, мне нужна твоя помощь. Не каждый же день чухне удается заполучить в жены немку. Карл, сколько раз мне надо повторять?

Мать ошибается, это не паясничанье, это страх, поскольку, хотя взор и блистает, как небеса, сердце все равно темное, словно море, далекое чужое море — то, что за десять верст отсюда, не темное. Неизвестность — вот из чего рождается страх — неизвестность внутри тебя. А если я вообще не такая, какой себе кажусь? Или если сейчас такая, то смогу ли такой же остаться? Что будет, если однажды во мне проснется мама — моя мама?

Все так сложно, и нет никакой надежды добиться ясности. Существует ли вообще человек, который способен понять самого себя? Признаться себе в собственном несовершенстве? Какое чудо, что кто-то готов тебя любить такой несовершенной! И что будет, если это чудо разлетится в осколки?

Повернув голову, Алекс встретил шаловливый вопросительный взгляд, вынул с философским спокойствием салфетку из-за воротника и бросил на стол. Как в зеркале, соседка в белом платье повторила все его движения: Алекс с радостью продлил бы сладкое мгновение, но интуиция, его верный помощник, шепнула: Сев, Алекс снова заткнул салфетку за воротник и взялся за нож и вилку, прием пищи — занятие удобное, позволяет скрыть смущение и нервозность.

Краем глаза он заметил, что все последовали его примеру, — чужая свинья всегда вкуснее своей, как говаривала мать, и, кажется, эту пословицу можно отнести и к людям побогаче; кстати, ничего удивительного в этом не было, заказанное у Чарахчиянца жаркое оказалось сочным и в меру пропеченным.

С особенно хорошим аппетитом грыз мясо, разумеется, кассир Речного вокзала Август Септембер, единственный знакомый соотечественник в этом далеком городе. Куда только не раскидали судьба и немцы эстонцев!

И в то же время какое счастье, что высокородный тезка номер два дал крестьянам позволение перебираться из одной российской губернии в другую, иначе, страшное дело, пришлось бы быть заключенным в тесной Лифляндии.

Теперь же они оба, он и кавалер двух месяцев, как прозвали Августа, сидели за одним столом с теми самыми немцами, которые дома, проезжая мимо в карете или верхом, удостаивали тебя взглядом лишь тогда, когда ты приветствовал их недостаточно почтительно; хотя были ли они теми самыми? Между немцем и немцем, как он стал только недавно догадываться, большая разница, тесть ничем не напоминал ему графа Лейбаку, но не походил он и на лавочников, которых Алекс встречал в Юрьеве, нет, старый Беккер был человеком куда более развитым, даже утонченным; то есть Хуго все-таки грешил против истины, утверждая, что человечество разделено не на народы, а на классы, по крайней мере, что касалось Беккера, его в первую очередь отличало от прочих, по всем приметам, то, что он был… как бы это сказать?..

Теща, правда, как выяснилось, происходила из мест, от Алексовых недалеких, из Курляндии, и в ней, по правде говоря, наблюдался некоторый избыток апломба, однако, возможно, она кичилась скорее не сословной принадлежностью, а половой; госпожа Каролина, не будем скупиться на комплименты, была интересной женщиной с тонкой талией и черными как смоль волосами, в которых только кое-где проглядывала седина. Познакомились Карл с Каролиной в Берлине, это случилось как раз тогда, когда в России начался промышленный бум, тесть в качестве представителя некой фирмы приехал в Ростов, и так супруги тут и остались.

Между собой они переговаривались по-немецки, но дети здесь уже прижились, Марта говорила на таком хорошем русском языке, какого Алекс не слышал даже из уст местных земских деятелей, — возможно, это и было одним из качеств, которые его в девушке привлекли. Вообще он чувствовал себя так, словно попал в другой мир… Марта закончила гимназию и играла на рояле, Хуго учился в университете, и только Альфред бросил школу и помогал отцу в магазине.

Когда у нас будут дети, подумал Алекс, я хоть из шкуры вылезу, но дам им образование. Он бросил благодарный взгляд на своих деловых партнеров Менга и Вертца: Домой он о своих планах написал, но приглашать кого-либо на свадьбу не стал, собственно, и представить было трудно, чтобы мать, сестра или кто-то из братьев предприняли такое путешествие. Дзинь, дзинь, дзинь — послышалось с другого конца стола, это Арутюнов стучал ребром ножа по хрустальному бокалу.

Удачная была мысль — пригласить в шаферы единственного знакомого купца из здешних, Арутюнов сразу стал душой компании, произносил теплые, сердечные тосты и сумел даже в скучных немцев вдохнуть жизнь.

Сейчас он передал слово тестю. Своим почти бесплотным телом, ввалившимися щеками и костлявыми руками тесть напоминал Алексу Иоанна Крестителя, только вот пророк соблюдал диету по доброй воле, тесть же потому, что у него некоторое время назад вырезали половину желудка.

Алекс положил нож и вилку, откинулся на спинку стула, нашел втихомолку маленькую теплую ручку Марты, пожал ее и сразу почувствовал ответное пожатие — словно два корабля, обменивающиеся при встрече приветственными сигналами. Интересная девушка эта французская принцесса, которая знает наизусть всего Лермонтова, непростая, как и ее мать, но иначе, то пылкая, то робкая, обычно веселая, но иногда, когда входишь неожиданно, такая серьезная, что страшно делается; и рассеянная, ужасно рассеянная, словно живет в каком-то ином мире, куда всякому другому, даже ему, Алексу, заказан путь.

Но искренняя и справедливая, точно как папаша Беккер, который после вступительных комплиментов дошел, кажется, до сути речи. Потому что цена, по которой он предложил свой товар, была действительно сходной, даже слишком сходной, настолько, что я на минуту — признаюсь откровенно и прошу прощения — усомнился в том, что зерна эти добыты честным путем.

Гости слушали молча, непонятно, с интересом ли, но почтительно, все знали, что означает свадьба любимой дочери для человека, которому, возможно, осталось жить уже недолго. Алексу нравилась серьезность тестя, его умение говорить возвышенно о вроде бы малозначащих, но в действительности важных вещах, пастор, который утром обвенчал их в Домской кирхе, особой чувствительностью похвалиться не мог. Алекс вспомнил свадьбы в родной стороне, там никому и в голову не приходило, что можно держать речь, просто шутили и вливали в себя водку в огромных количествах, потом танцевали и орали, а в конце валились с какой-нибудь служаночкой на солому, если не возникала ссора и не вытаскивались ножи.

Он обещал мне, что в восемь часов вечера дочь будет дома, и сдержал слово. Не хочу говорить ничего дурного о нашей новой родине, тут живет много прекрасных людей с широкой душой, но, согласитесь, точность не входит в число добродетелей русского народа.

Наверное, русские не раз надували старика, подумал Алекс. Что именно с Беккером случилось, он толком не знал, Марта не говорила, и он не осмеливался расспрашивать. В любом случае по переезде в Россию семья жила заметно богаче, но потом торговая контора, которой Беккер ведал, прекратила свою деятельность, иными словами, обанкротилась, и сбережений хватило лишь на то, чтобы купить магазинчик, рядом с которым Алекс встретил Марту.

И вот теперь я хотел бы прочесть вам их письмо…. Беккер вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул, поднес к глазам и вдруг замешкался. Несколько мгновений он смотрел на письмо в растерянности, потом сообразил и стал искать в боковом кармане другие очки, для чтения. Все терпеливо ждали, и теща, и оба свояка, и семейные знакомые Беккера Вайденбахи и Эберги — больше гостей со стороны невесты за столом не было. Хотя Алекс, взявший расходы на себя, и предложил щедро, чтобы тесть позвал столько народу, сколько сочтет нужным, но то ли Беккер хотел быть экономным, то ли круг близких ему людей был небольшим.

Поздравляем тебя и твоего избранника, желаем негасимой любви, надеемся, что над вашими головами вечно будет сиять звезда счастья! Сожалеем, что не можем быть сегодня с вами, на память об этом радостном дне примите наш маленький подарок.

Положив письмо на стол, Беккер выжидающе посмотрел на Алекса с Мартой. Обняв и поцеловав дочь, Беккер протянул ей крошечную коробочку, а затем торжественно пожал Алексу руку. Когда они вернулись на свои места и комната опять заполнилась гулом голосов и звоном серебра, Марта нежно тронула локоть Алекса.

Осторожно, словно боясь, что из коробочки выпрыгнут блохи, Марта сняла крышечку, и Алекс буквально онемел: Алекс продолжал есть, но его мысли были далеко. Его поразило, что столь обычная семья, как Беккеры, сделала такой ценный свадебный подарок: Может, камни не настоящие? Дядя Теодор — врач. Старший сын Эбергарда Фердинанд — биржевой маклер, Константин учится в университете. Ах вот оно что! Тогда камни, конечно, могли быть настоящими — почему только в таком случае тесть жил в столь стесненных условиях?

Неужели отец не мог его поддержать, хотя бы одолжить денег, чтобы он мог открыть дело повыгоднее? Тут, казалось, кроется какая-то тайна — но у Алекса сейчас не было охоты ее разгадывать, у него возникла другая идея. Взгляд, брошенный на него, отражал весьма пеструю палитру чувств, от веселого удивления до восторга. Хочешь, спрошу у отца. Я сама их видела только однажды, в раннем детстве, после того мы в Германию не ездили. Алекс бросил на нее еще один быстрый взгляд, но больше вопросов задавать не стал — захочет, расскажет когда-нибудь сама.

Когда умер мой старший дядя, мой отец женился на его вдове, а когда умер мой отец, на его вдове, моей матери, женился мой младший дядя, — признался он неожиданно для самого себя. Сказать, что Марта разинула рот, было бы чересчур, но есть она перестала. Алекс только теперь заметил, какие большие у нее глаза, большие, круглые, серо-голубые.

А как заразительно она смеется, подумал Алекс с восхищением. Черт побери, когда наконец закончится это дурацкое застолье и можно будет остаться вдвоем! Пояснять она свое заявление не стала, отрезала кусочек жаркого, съела и только потом продолжила с хитрой, если не сказать плутовской, усмешкой:.

В камине лениво догорают последние поленья, губы горят от поцелуев, уши все еще слышат странные диковатые звуки. Зеркальце, зеркальце, скажи, кто самая счастливая женщина на белом свете? Щеки пылают, глаза блестят лихорадочно, растрепанные волосы волнуются на плечах.

Как белеет плоть, как непристойно грудь наслаждается собственной наготой — нет, на ангела ты не похожа. Но ты и не демон, в тебе нет ни коварства, ни злобы. Руки, скажите, руки, вы ведь созданы не для того, чтобы убивать, вы хоть и похожи на лианы, но душить не умеете, только обнимать…. Слабый свет танцует, как призрак, на стене, дотягивается до постели, там лежит он, не солдат и не пастух — купец.

Лицо серьезное, наверное, и во сне заключает какие-то сделки. Например, с теми датчанами, у которых скорее китайские имена: Нет, не Венг, Вертц. Мы — новые варяги, хвастали они втроем, здесь проходил византийский торговый путь, отсюда мы уже много веков назад ездили в Константинополь! Они не знают, что это продолжалось недолго, пришли половцы, кипчаки, печенеги, кто там еще, сожгли города, убили мужчин, изнасиловали женщин и насадили на копья детей.

Острые зубы Азии на шее Европы. Чингисхан или кто-то другой. Изнасилованные женщины рожают детей смешанной крови, а те становятся бунтарями. Ну что ж, варяги, торгуйте, пока дают, копите золото, чтобы иметь на что арендовать вагоны, когда начнется новая бойня, и придется бежать.

Становится холодно, ночной туман самый промозглый, даже дышать больно; но в то же время отрезвляет, охлаждает. Два бокала стоят на камине, со стула свисает белое платье, с постели — тонкое шерстяное одеяло. В окно слышны голоса, в переулке коротают время двое городовых. Тишина не наступит и на заре, наоборот, зацокают копыта и заскрежещут колеса. Чью голову сунут в мешок и сбросят в мутные воды Танаиса, ее или удалого купца?

Кто возымеет над другим необъяснимую власть? Этого пока никто не знает. Как можно не быть счастливой, когда ты в Германии, на родине отца, стране давних грез?

Высокие каменные дома выстроились в два ряда вдоль широкой улицы, посреди огромных площадей стоят на постаментах неуклюжие бронзовые всадники.

Стройные офицеры оглядываются вслед каретам, солидные господа в дорогих костюмах постукивают тросточками по брусчатке, изысканные женщины в широкополых шляпах, c кружевными зонтиками над головой кокетливо улыбаются. Извозчики едут медленно, как на похоронах, никто не орет: На лицах лавочников тоже заметно напряжение: Над вокзалом стеклянная крыша, защищающая от дождя, начальник станции с важным лицом прогуливается по перрону и поглядывает на большие круглые часы — такие тут на каждом углу.

Поезд выходит точно по расписанию. А в вагоне предлагают лимонад. Как можно не быть счастливой, когда маленький Герман, улыбаясь, смотрит в окно вагона, тычет ручонкой в сторону леса и повизгивает: У него большой нос, как у мамы, но, по счастью, он мальчик и не должен из-за этого страдать.

А плачет он редко и вовсе не тогда, когда голодный, а вроде бы без всякой причины. Ходить он еще не умеет, но, держась за что-либо, уже стоит и любит играть деревянными кубиками. Однако больше всего ему нравится сидеть на коленях мамы и слушать, как она поет, тогда он разевает рот, и глаза становятся туманными, словно он о чем-то мечтает.

Инвалид войны с кривым ртом продает жареные каштаны, тряся над углями железным ситом. Смотри, пузырь, руку обожжешь.

Тетенька, которая жарит каштаны, развешивает их в треугольные кульки, в круглой печурке потрескивает огонь. Летом она частным образом торгует цветами, свежие цветы стоят в ведрах с водой на зеленой железной подставке, хоть как извернись — не достанешь. Дамочки помахивают кружевными сумочками из тюля и пенки, у тех, что победней, через руку перекинуты замызганные сетки из моющейся вискозы.

Алюминиевые коробки немецких автоматов на троллейбусной остановке, даже после закрытия магазинов можно делать покупки: Тележка крендельщика, в витрине лежат крендели, внизу расположен съемный ящик, а колеса — от детской коляски. На фасаде кафетерия — неоновая голова медвежонка и неоновые пузырьки, внутри на стене разлетаются громадные коричневые зерна. Сахар — белое вещество, от которого у кофе портится вкус, если забыть положить.

Новинка нынешнего пивного сезона — набор к пиву. Сознательный посетитель на чай не дает, он вытряхивает мелочь из кошелька и аккуратно пересчитывает. Желтый в полоску пуф из искусственного плюша для телефонного столика. Поедем еще к Национальному стадиону, мы не устали. Вчера наша сборная играла с ГДР, теперь мы поедем на чемпионат мира, семьдесят тысяч человек, сидя в гигантском корыте, кричали: Яшин — первый в мире вратарь, который активно участвует в защите, выходит на штрафную, отбирает мяч у противника, окриками направляет линию нападения, как идущий в наступление шахматный король.

Позднее его наградят орденом Ленина и отрежут ногу. Будет идти проливной дождь, и на следующий день Мики ничего не сможет вспомнить. По случаю концерта усердные работники Национального стадиона подчистую демонтируют футбольные ворота и спрячут на складе под трибунами. Неприметный мальчуган Мики Лемур сидит со мной за партой. После тети Эржи, которая учила первоклассников письму, Мики Лемуру не удалось полюбить ни одного учителя.

В тетю Эржи он втрескался по уши, и никто другой ей в подметки не годился. Учится он хорошо, но учителей боится, он всех боится, наверное, потому, что такой неприметный, и все ему наступают на ноги.

У Мики Лемура всегда сходятся примеры, обычно у меня тоже, но у него всегда. Не могу от него избавиться, сегодня мое дежурство: Или волоку по коридору скелет с болтающейся рукой, а он — и есть этот самый скелет.

Вместо меня пишет на доске номер урока, число и тему: Если ему назло вывесить на доске объявлений несусветную чушь — ни слова не говоря снимет, если вытереть мокрой губкой доску так, чтобы к концу перемены проступили разводы, — грустно покачает неприметной головенкой.

Напрасно старались учителя зажечь в душе Мики огонек целомудренной симпатии. И хотя он знал, что ненависть к учителю — дело обычное и нет в этом ничего такого, на первом уроке все-таки старался обнаружить в учителе косноязычного инквизитора, истеричного невротика или слабоумного фарисея.

Любой вне урока контакт с учителем означал публичное признание своего падения, непростительный нравственный проступок. Как заключение мира с самым древним и заклятым врагом. Ну разве можно оправдать серийного убийцу-психопата, людоеда и чудовище за то, что между кровавыми оргиями он добродушно раскуривает трубку, приветливо подмигивает и заводит разговор с будущими жертвами, нагло вставляя в бесконечно лживую речь школьные словечки.

Былые радостно-воинственные жажда знаний и дух соперничества потускнели и превратились сперва в скуку, затем в беспомощную зависимость и, наконец, в смутную жажду мщения.

Теперь уже не всегда сходятся примеры, и тетя Эржи, маленькая, душистая мама из мира мечты и воспоминаний, попрекает никудышным, неправильным и корявым почерком. Содержание — два, грамотность — два, оформление — два.

Повешенный нос — что на такое ответишь. Возвращается из магазина мама, руки отваливаются, нервы на пределе, частник-жулик малины недовесил. Из-под прилавка для своих торгует. Замечает, что пролилась вода: Отец твой, черт бы его побрал, снова в заведении. Заведение — профсоюзный клуб на углу улицы Хонвед, да мы с мужиками только по маленькой пропустили, говорит отец, так я и поверила, хоть бы что-то новенькое выдумал.

Может, только для меня батя, папаня само совершенство? Посылают за жиром, по дороге проделываю в брикете ямку языком. Наплету чего-нибудь, оса напала. Получаю массаж для души, весь приободряюсь, поговорили по душам. В таких случаях бабушка укоризненно говорит: А дедушка терпеливо объясняет: За едой нужно вести себя не так, как дома: В воскресенье у нас обедает тетя Тери с малышом Густи, мне лучше держать язык за зубами, но в самый разгар обеда, в гробовой тишине, рот сам произносит: Мать толкает меня под столом по голени, это предупреждение: При тете Тери они говорят: У него трудный возраст: Иногда нас принимают играть в канасту, тогда надо следить, что вышло.

Остаюсь в комнате наедине с тетей Тери, она хитро спрашивает, кого я люблю больше, маму или папу. Тетя Тери в мохеровом свитере и лыжных брюках.

И ухаживаю ли за девочками. Последний вопрос бесстыже задается уже при родителях, грустная мамина улыбка, с одной стороны, свидетельствует о любви ко мне и чувстве такта, но другая, обращенная к тете Тери, сторона улыбки говорит что-то вроде: И не догадывается, что я из-за любви уже девчонок бью.

Таус еще не побил, но все идет к тому. На русском дядя Фери перехватил записку: Первое изъявленное тетей Тери желание удалиться никто всерьез не принимает, она в том числе. Начинается бессмысленная комедия и нудятина, то набирающая обороты, то вновь затихающая: Когда же с приклеенной к лицу благодарной улыбкой тетя Тери погружается в лифт, а потом захлопывается входная дверь, перед которой они полтора часа проторчали не в силах расстаться, не находя нужного момента, чтобы, не дай бог, не обидеть, не дать малейшего повода, когда мы наконец остаемся одни, с лиц сползает вымученная гримаса, и мы молча и изможденно принимаемся за уборку — по крайней мере, расквитались за прошлые гости.

Мама слюнит палец, дотрагивается до утюга, он шипит. Она мажет утюг жиром, как будто бы только затем, чтобы еще раз вспомнить случай с воровством. Еще и осу приплел. Мама повторно проверяет чистоту тарелок: Перед сном она рассказывает мне наизусть: Утром спрашивает, что приснилось и не вру ли, потому что сны тоже она посылает. Ласково ее обнимаю, кто мы у мамочки, золотце или ягодка?

Если нам случается заблудиться на улице: Наступает период, когда чего ни попросишь, еще не договорил, а уже нельзя. От злости задуваю спичку отцу, когда тот закуривает, маме, когда готовит. Но это я просто воображаю.

У меня и так забот полон рот, в меня втюрилась Ютка Таус. Евреечка с конским хвостом. В прошлом году еще не посмела бы. Обсуждает меня направо и налево, не скрывается, на меня пялятся, хихикают, показывают пальцем. Делаю вид, что не замечаю. Да, уж кто-кто, а она не стесняется. Как будто нарочно надо мной насмехается.

Дождешься, Таус, я знаешь, какой сильный, так врежу, косточек не соберешь. И не о том жалею, что тетку подстрелил, я кого хочешь подстрелю, а о том, что теперь палкой будут бить, зеленой цветочной подпоркой. Господи, нет, точно домой не пойду.

Палку нашел я, в соседнем доме под цветником тетеньки Дядьковой, отец без энтузиазма посмотрел на нее, повертел в руках: Или из мазохистского удовольствия? Из любопытства и бесстрашной смелости? Из расчетливых благих намерений и поддельного простодушия? Из безграничного доверия, тайного доказательства превосходства? Внутри что-то лопнуло — добра не жди. Втянув голову, прошел под палкой. Ох, и всыплют мне ею когда-нибудь по заднице. Я — одноглазый Юмурджак, мой приятель Фрици, привязав к палке от швабры халат, начинает штурм.

Женщины Эгера забаррикадировались за учительским столом. Фрици — простой янычар, но штурмовать у него здорово получается. Женщины Эгера выливают на головы штурмующих кипящую смолу. Я тоже орудую халатом — визжат. Ютка Таус, самая отчаянная женщина, кидает в меня подносом. Катимся под стол, рукой натыкаюсь на мягкую грудь, господи, да она нарочно. Хочу подняться, ударяюсь головой, из глаз искры, звезды Эгера, в дверях — окруженный звездами отец.

Отец берет меня за руку, отправляемся домой, у меня дурные предчувствия. Мама задержалась на работе. Господи, и зачем я на свет народился? Сейчас покажет, где раки зимуют. Заворачивает в ванную — оттуда не слышно.

Чувства притупляется, боли еще не чувствуешь, не орешь, но это уже произошло, слышен шлепок палки, все, конец, и не крикнешь, только, задыхаясь, извиваешься у него в руках.

В насупленном, мрачном одиночестве сладкая мысль об отмщении, о смерти. Вот вам, иуды, предатели. Возьму и умру, пусть все плачут. В сознании вновь и вновь всплывает кровавая баня в ванной. А где благодарность, где признательность? И вы таким образом хотите воспитать гордую, счастливую и сознательную молодежь? Замкнутое упрямство, лютая ненависть, так будет всегда.

На окно садится голубь. Стать бы всем назло голубем мира. В прошлом году Навратил нарядился на маскарад ночной лампой, родители целую неделю мастерили, мы-то знали, что внутри ночной лампы — Навратил, но катился он по лестнице, как святой Геллерт,2 которого столкнули с горы в бочке.

Как раз стою посреди комнаты на четвереньках, голову склонил набок и рывками мотаю, а губы сложил в трубочку, когда заглядывает отец. Нахмурившись, возвращаюсь к столу, нечего с этим человеком любезничать. За дверью слышен сдавленный смех.

Вернуть прежнее настроение не удается, умирать уже не хочется, запал прошел. Было бы все по-прежнему. Обнять бы и простить. Прочел в одной книге: Со смущенным удивлением опустил розги и, что-то бормоча, отвернулся.

Я поплелся в дом. Когда отец попытался меня погладить, выставил перед собой руку. Тогда уже он расплакался Самое обидное — когда бьют при друзьях или девчонках. Забыл, к примеру, вовремя прийти домой, потому что играли в футбик на мороженое, и в дополнительное время, в самый разгар борьбы, у штрафной появляется мама в цветастом кухонном фартуке и дает мне по мозгам.

Матч прерывается, человек пятьдесят ребят плюс дядя Лепоша с сочувствием смотрят, как я, глотая слезы, плетусь домой. Помыв руки, исподтишка выглядываю в окно, вместо меня взяли Цако, ну что тут скажешь. У взрослых навязчивая мания: Кроме родителей можно еще бояться полицейских, трубочистов, цыган с мешком, Иисуса, который отрезает языки непослушным детям, и парикмахеров. Отец придвигает меня к себе, накручивает вихор на палец: Рябой парикмахер украдкой наблюдает, как я строю перед зеркалом рожи, и, начав подравнивать виски, опускает поблескивающий инструмент.

Проверяю перед зеркалом в прихожей, правда ли, что голова трясется. Перед сном предаюсь безумным мечтаниям, всеми фибрами души желая, чтобы волосы лезли в глаза, закрывали с боков уши, ниспадали до плеч, доходили до середины спины, чтобы я в конце концов мог совсем спрятаться в теплом каштановом покрывале, исторгаемом кожей головы. На площади — первый волосатый хиппи, пришло наше время, у парикмахера дела ни к черту.

Вновь заглядывает отец, великая честь, судорожно сжимаю красно-синий карандаш, это помогает. Эх, папа, ты тоже иногда, ну да ладно. А на параде рот до ушей, как у мальчишки. Осень, истерика в воротах школы: Первоклассник с хрипом впивается в юбку маминого костюма, чтобы еще и зубами удержаться, чтобы его ни за что было не оторвать, не разлучить с тем, что до сих пор без сомнения принадлежало ему, было ему домом и всем наполненным любовью, уютным миром и что, точнее кто, теперь способен на низкое, подлое предательство, кто привел его в ужасное, дьявольское место, где скрипят по доске мелом, а старшие мальчишки цепляют к поясу крюк-карабин, и хочет здесь бросить на целый день без защиты, и это тем более невыносимо, что отменяет, превращая в отвратительный фарс, всякий, прошлый и будущий, родительский поцелуй, ласковое слово.

В былые дни мы часто радовались вслух, что на карточных вечерах можно не заботиться о том, чем занять джентльменов и не подыскивать темы для беседы с ними. А потому, когда я узнала, что мой добрый друг мисс Дженкинс, у которой я гостила, намерена дать в мою честь званый вечер и пригласила на него капитана и обеих мисс Браун, я долго терялась в догадках, стараясь представить себе, как все это будет происходить.

Как обычно, карточные столики с зеленым суконным верхом были приготовлены еще при дневном свете — шла третья неделя ноября, а потому смеркаться начинало уже в четыре часа.

На столики были поставлены свечи и положены чистенькие колоды карт. Камин был затоплен, аккуратно одетой служанке были даны последние наставления, и мы, в парадных платьях, стояли с бумажными жгутиками в руках, готовые кинуться к свечам, чтобы зажечь их, едва раздастся первый стук в дверь.

Званые вечера в Крэнфорде всегда были весьма торжественными, и дамы, сидя друг возле друга в парадных туалетах, испытывали умиротворенную радость. Едва явились три первые гостьи, их усадили за преферанс, и мне волей-неволей пришлось сесть четвертой. Следующие четыре гостьи тотчас были посажены за другой столик, и вскоре на середине всех карточных столиков были установлены чайные подносы, которые я утром заметила в кладовой, когда проходила мимо.

Чашечки были из тончайшего фарфора, старинное начищенное серебро ослепительно блестело, но угощение было очень и очень легким. Капитан Браун и его дочери вошли, когда подносы еще не были убраны. Я без труда заметила, что капитан пользуется большим расположением всех присутствующих дам. С его появлением наморщенные лбы разгладились, резкие голоса зазвучали тише. Мисс Браун выглядела больной и унылой, далее мрачной. Мисс Джесси улыбалась, как обычно, и, по-видимому, была всеобщей любимицей, почти как ее отец.

Он же тотчас спокойно взял на себя роль всеобщего кавалера: Он играл по маленькой с таким сосредоточенным интересом, словно речь шла не о пенсах, а о фунтах, и тем не менее, как ни был он внимателен с посторонними, он все время следил за своей больной дочерью — я убеждена, что она действительно испытывала физические страдания, хотя многие сочли бы это беспричинной раздражительностью.

Мисс Джесси не играла в карты, но она развлекала беседой тех, кто пропускал партию и до ее появления был склонен дуться. Кроме того, она пела, аккомпанируя себе на стареньком разбитом фортепьяно, которое, по-моему, в дни своей юности было спинетом.

Со стороны мисс Дженкинс было очень любезно отбивать такт, ибо я заметила, что незадолго перед этим ее весьма оскорбило неосторожное упоминание мисс Джесси Браун a propos [5] о шетландской шерсти о том, что ее дядя, брат ее матери, держит в Эдинбурге лавку.

Однако мисс Джесси Браун совсем лишенная тактичности, как мы все согласились на следующее утро все-таки довела этот факт до сведения всего общества, громогласно пообещав мисс Пул шерсть требуемого оттенка, которую она достанет без всяких хлопот: И мисс Дженкинс попросила ее спеть только для того, чтобы эти ужасные слова перестали звучать в наших ушах, а потому, повторяю, со стороны мисс Дженкинс было весьма любезно отбивать такт.

Когда точно без четверти девять подносы вновь появились с сухариками и вином, началась беседа: Мисс Дженкинс, следует сказать, была дочерью покойного крэнфордского священника, и, как наследница многочисленных рукописных проповедей, а также очень недурной богословской библиотеки, считала себя причастной литературе, и в любом упоминании о книгах видела брошенный ей вызов. А потому она ответила, что она их видела и, можно даже сказать, читала.

Но, с другой стороны, автор, возможно, еще молод. Если он будет усерден и если он возьмет себе за образец великого доктора, кто знает, чего он сможет достичь? По-видимому, капитан Браун был не в силах снести это молча, и я заметила, что он лишь с трудом удержался, чтобы не перебить мисс Дженкинс. Кое-кто из дам весело смеялся, однако я не посмела последовать их примеру, так как гостила у мисс Дженкинс. Мисс Дженкинс сидела в терпеливом безмолвии.

Когда капитан кончил, она повернулась ко мне и сказала с кротким достоинством:. Величавым визгливым голосом она прочла один из разговоров между Расселасом и Имлаком, а кончив, сказала:. Капитан сложил губы в трубочку, забарабанил пальцами по столику, но ничего не ответил.

Она решила нанести еще один-два завершающих удара. Мой отец рекомендовал его мне, когда я начала писать письма, и на нем я сформировала мой собственный стиль; рекомендую его и вашему любимцу.

Мисс Дженкинс сочла это личным оскорблением, хотя капитану такая идея и в голову не могла прийти. Она и ее друзья считали, что в эпистолярном жанре она блистает.

Теперь она с достоинством выпрямилась и на последние слова капитана Брауна сказала только, отчеканивая каждый слог:. Если это и правда, то он тут же почувствовал себя виноватым, что и доказал, подойдя к креслу мисс Дженкинс и попытавшись завязать с ней разговор на более приятную тему. Но она осталась неумолимой. На следующий день она произнесла упомянутую мною фразу о ямочках мисс Джесси. Невозможно прогостить месяц в Крэнфорде и не получить подробных сведений о том, как живет каждый из его обитателей, и задолго до того, как мой визит окончился, я уже узнала о семействе Браунов очень многое.

Не о их бедности — о ней они с самого начала говорили откровенно и просто и не скрывали, что им приходится жить очень экономно. Городку оставалось только обнаружить, насколько неисчерпаема сердечная доброта капитана и насколько разнообразны ее проявления, которых сам он вовсе не замечал.

Кое-какие из них довольно долго давали пищу для пересудов. Читали мы мало, почти все дамы были довольны своей прислугой, и тем для разговоров не хватало. А потому мы во всех подробностях обсудили случай, когда капитан в одно очень скользкое воскресное утро забрал из рук бедной старухи ее обед.

Выходя из церкви, он увидел, как она бредет из пекарни, заметил, что ноги ее почти не слушаются, и с тем же достоинством, с каким он делал решительно все, освободил ее от ноши и шел по улице рядом с ней, пока благополучно не донес тушеную баранину с картофелем до самого ее дома. Это было сочтено весьма эксцентричным поступком, и мы ждали, что утром в понедельник капитан отправится делать визиты, дабы оправдаться и удовлетворить крэнфордские понятия о приличиях, но он ничего подобного не сделал, после чего было решено, что ему стыдно и он прячется от людских глаз.

От души сжалившись над ним, мы начали повторять? И было решено утешить его, как только он появится среди нас, но — увы! Между мисс Пул и мисс Джесси Браун благодаря шетландской шерсти и новым вязальным спицам завязалось нечто вроде дружбы, а потому, когда я гостила у мисс Пул, то виделась с Браунами гораздо чаще, чем когда жила у мисс Дженкинс, которая так и не простила капитану Брауну его, как она выразилась, оскорбительных замечаний но адресу изящной и приятной беллетристики доктора Джонсона.

Я узнала, что мисс Браун терзает какой-то медленный и неизлечимый недуг и что страдания придают ее лицу ту угрюмость, которую я прежде сочла свидетельством плохого характера.

Порой она действительно сердилась по пустякам — когда нервное раздражение, вызывавшееся ее недугом, оказывалось свыше ее сил. Мисс Джесси сносила эти припадки раздражительности даже еще более терпеливо, чем горькие самообвинения, которыми они неизменно завершались. Мисс Браун упрекала себя не только за вспыльчивость и нетерпеливость, но и за то, что из-за нее отец и сестра вынуждены во всем себе отказывать, лишь бы покупать дорогие лекарства и лакомства, которые в ее состоянии были ей необходимы.

Она с такой охотой сама приносила бы жертвы ради них и облегчала бы их заботы, что в результате природная щедрость ее души оборачивалась лишней причиной для раздражения.

Мисс Джесси и капитан сносили все это не только безропотно, но с нежной любовью. Когда я побывала у них дома, я простила мисс Джесси фальшивое пение и платья, не совсем идущие к ее возрасту.

Он был мастером на все руки, чему немало способствовал опыт, приобретенный в казармах. По его собственному признанию, своими сапогами он бывал доволен, только когда чистил их сам, но, впрочем, он охотно облегчал труд их маленькой служанки и всякими другими способами — возможно, сознавая, что из-за болезни его дочери ее место никак нельзя назвать завидным. Вскоре после описанного мною достопамятного диспута он попытался примириться с мисс Дженкинс, преподнеся ей деревянный совок для угля его собственного изготовления , так как она постоянно жаловалась на то, что ей очень досаждает скрежет железного совка.

Мисс Дженкинс приняла его дар холодно и поблагодарила его с церемонной вежливостью. Когда капитан ушел, она попросила меня унести совок в чулан, чувствуя, возможно, что как ни неприятен железный совок для угля, он все-таки предпочтительнее, чем подарок человека, который ставит мистера Боза выше доктора Джонсона.

Таково было положение вещей, когда я покинула Крэнфорд и уехала в Драмбл. Однако у меня было несколько усердных корреспонденток, которые держали меня au fait [9] относительно всего, что происходило в милом городке: Мисс Матильда Дженкинс не имевшая ничего против того, чтобы ее называли мисс Мэтти, когда мисс Дженкинс не было рядом писала милые ласковые путаные письма, время от времени осмеливаясь высказать собственное мнение; однако она тут же спохватывалась и либо просила меня не обращать внимания на ее слова, ибо Дебора так не думает, а кому же судить, как не ей, либо добавляла постскриптум примерно в таком духе: Я даже думаю, что она взяла свою библейскую тезку себе за образец, и, право, в ней было сходство с этой суровой пророчицей — разумеется, со скидкой на разницу в воспитании и различие в одежде.

Мисс Дженкинс носила мягкий, завязанный бантом галстук, шляпку, похожую на жокейское кепи, и вообще у нее был вид женщины с сильной волей, хотя она с презрением отнеслась бы к нынешним утверждениям, будто женщины равны мужчинам.

Она прекрасно знала, что они гораздо их выше. Но вернемся к ее письмам. Все в них было достойным и величавым, как она сама. Я недавно перечитывала их милая мисс Дженкинс, как я благоговела перед ней! Вряд ли вы сумеете отгадать, что привело милорда в пределы нашего небольшого городка. Вам известно, что нашему другу миссис Джеймисон несколько не хватает духа невинного любопытства; а потому вы не будете особенно удивлены, узнав, что она не смогла сообщить мне, какова была природа вышеуказанной опасности.

По словам миссис Джонсон, жены нашего городского мясника, мисс Джесси купила ножку ягненка, но об иных приготовлениях к приему, достойному столь именитого гостя, я ничего не слышала. Но кто свободен от тех или иных человеческих слабостей и недостатков? С той же почтой я получила по письму от мисс Пул и мисс Мэтти. Крэнфордские любительницы переписки не могли упустить такую новость, как приезд лорда Молверера, и извлекли из нее все, что было возможно.

Мисс Мэгги смиренно извинилась, что пишет одновременно с сестрой, которая настолько лучше ее могла рассказать, какая честь выпала Крэнфорду. Однако, несмотря на небезупречную орфографию, именно письмо мисс Мэтти дало мне наиболее полное представление о том, в какое волнение был ввергнут городок из-за визита лорда. В следующий раз я приехала в Крэнфорд летом. За время моего отсутствия там никто не родился, никто не умер и никто не сочетался браком. Все жили в прежних своих жилищах, и почти все носили те же отлично сохраненные старомодные платья.

Наиболее замечательным событием был ковер, который барышни Дженкинс купили для гостиной. Ах, сколько хлопот доставляли нам с мисс Мэтти солнечные лучи, которые во вторую половину дня все время норовили упасть на этот ковер сквозь незанавешенное окно! Мы клали на эти места газеты, а затем возвращались к нашим книгам или рукоделию, но четверть часа спустя, увы и ах, солнце перемещалось и озаряло ковер уже в стороне от газет, и нам вновь приходилось падать на колени и передвигать развернутые листы.

Кроме того, мы были очень заняты все утро перед званым вечером мисс Дженкинс: А вы в Лондоне изготовляете для каждого гостя особую бумажную дорожку?

Капитан Браун и мисс Дженкинс держались друге другом довольно натянуто. Литературный спор, завязавшийся на моих глазах, остался открытой раной, легчайшее прикосновение к которой причиняло им страдания. Иных расхождений во мнениях между ними никогда не было, но этого одного оказалось достаточно.

Мисс Дженкинс не могла удержаться и, не обращаясь прямо к капитану, говорила вещи, адресованные, несомненно, ему. А он, правда, ничего не отвечал, но барабанил пальцами по столу, и этот его демарш весьма ее уязвлял, как поношение доктора Джонсона. Он выглядел постаревшим, еще более измученным, а сукно его сюртука совсем вытерлось. На все воля божья! При последних словах он снял шляпу. От мисс Мэтти я узнала, что для нее действительно делалось все. К ней был приглашен самый известный в этих краях врач, и все его советы исполнялись, каких бы расходов они ни требовали.

Мисс Мэтти не сомневалась, что они отказывают себе в очень многом, лишь бы больная ни в чем не нуждалась, но сами они об этом никогда не упоминали, а мисс Джесси…. И встречает капитана за завтраком такая свежая и бодрая, словно сладко спала до утра в кровати королевы!

Милочка, вы бы не стали больше смеяться над ее локончиками и розовыми бантами, если бы видели все это, как видела я. Я могла только почувствовать себя очень виноватой, и когда мы снова встретились с мисс Джесси, поздоровалась с ней очень почтительно. Она выглядела увядшей и похудевшей, а когда заговорила о сестре, ее губы задрожали, точно от слабости. Однако она удержала слезы, уже блеснувшие в ее красивых глазах, и, посветлев, сказала:.

Право же, если у кого-нибудь обед особенно удался, так лучшее кушанье обязательно будет прислано моей сестре в закрытом блюде. Бедняки оставляют для нее ранние овощи у нас на крыльце. Они отвечают коротко и ворчливо, словно чего-то стыдятся, но как бесконечно трогает меня их заботливость! И на этот раз слезы хлынули из ее глаз, однако через минуту-другую она выбранила себя за них и в конце концов рассталась со мной такая же веселая и бодрая, как всегда. А мисс Браун в тот день чувствовала себя лучше, и казалось, будто все у них обстоит отлично, так что лорд Молверер, наверное, даже не заподозрил, как трудно им живется на самом деле.

Зимой он, правда, часто присылал им дичи, но теперь он путешествует за границей. Я часто замечала, как умеют в Крэнфорде использовать всякие мелочи, чтобы делать приятное другим. Розовые лепестки ощипывались прежде, чем они успевали осыпаться, и из них приготовлялась душистая смесь для кого-нибудь, у кого нет сада, пучочки лаванды посылались обитателю большого города, чтобы рассыпать их в ящиках комода или сжигать в спальне больного, страдающего хроническим недугом.

Крэнфорд ревностно делал подарки, на которые многие взглянули бы с пренебрежением, и оказывал услуги, казалось бы, не стоящие затраченного на них труда. Мисс Дженкинс начинила яблоко гвоздикой, чтобы оно распространяло приятное благоухание в комнате мисс Браун, когда его нагреют, и каждую вкладываемую в него гвоздичку сопровождала джонсонианской фразой. Ей захотелось стукнуть кулаком по столу и сказать, что она вовсе не злится на французов.

Но она призвала на помощь всю свою выдержку и объяснила, что у нее просто собственная точка зрения. Как его расшевелить, чтобы втянуть в разговор? Я из тех, кто позволяет миру существовать, и если он мне не мешает, я ему тоже не мешаю. Что для вас важнее всего? Шарлотта Картер завелась, она не понимала, как можно жить по принципу: Шарлотта почувствовала, что совсем падает духом.

Она не могла сказать ничего умного по поводу занятий, которые считала самыми бессмысленными на свете. Но наконец-то от ее расспросов появился толк. В конечном итоге Пол разговорился и рассказывал о своем увлечении разными видами спорта, пока не принесли заказанные блюла. Еда была красиво разложена на черных шестиугольных тарелках, и Шарлотта пришла в восторг, попробовав первый нежный кусочек паштета. Я ведь типичный холостяк. Даже яйцо сварить не сумею. Шарлотту бесило, что ее собеседник, похоже, не интересуется ничем, кроме спорта и военного оборудования, но зато на него так приятно смотреть, особенно когда у тебя в желудке полбутылки отличного вина.

К тому же благодаря своей наивности Пол выигрывал по сравнению с ее бывшими ухажерами. В прошлом году у нее был парень, который соблазнил ее великолепной едой. Несколько недель они пировали вместе, деля феноменальные расходы пополам, в самых чудесных ресторанах, какие только мог предложить Лондон.

Но стоило Шарлотте уступить его обаянию, как выяснилось, что его страсть к еде — просто показуха. Дома он пил оранжад и пожирал дешевые, полные хрящей гамбургеры, которые доставал из морозильника. За исключением тех случаев, когда приглашал на обед друзей, чтобы похвастать своими познаниями в кулинарии, он оказался совершенно равнодушен к любимому развлечению Шарлотты.

Но тут она явно ошиблась. Он прекратил показуху, и она его бросила, усомнившись еще раз в своем благоразумии. У Шарлотты было достаточно конфликтов в детстве и унизительных ситуаций в юности.

Но то, каких мужчин она выбирала, сейчас сильно ее беспокоило. Ей надоедали репортер из конкурирующей телекомпании и зануда Джонатан Слоуп, а симпатичные мужчины из ее профессионального круга не обращали на нее внимания.

Больше всего ее расстраивало то, что мужчины, столь же честолюбивые, как и она сама, которые могли бы стать хорошими друзьями и, возможно, мужьями, ее не переносили.

Похоже, они искали женщин, способных восторгаться ими. Только этим можно объяснить, почему ей всегда так катастрофически не везло в личной жизни.

Они принялись уже за вторую бутылку калифорнийского вина, когда Шарлотта спросила у Пола, какое впечатление произвел на него Дэвид Стоун. Это довольно странно, если учесть, что он, должно быть, богат. И еще он носит джинсы. Они считают, что новые машины и модные костюмы — это пошлость. Они не стараются слишком профессионально рассказывать о своей работе или укрепить свое положение в обществе тем, что употребляют чересчур сложные выражения, описывая, чем они занимаются.

Только когда Робертс пообещал хранить тайну, Дэвид показал ему свои лаборатории. Аналитик считал, что он действительно сдержал слово. Во всяком случае, в прессу это не попало. Двадцать минут спустя они стояли на тротуаре, высматривая маленький желтый огонек свободного такси для Шарлотты. Пол заметил, что для него будет очень необычно первый раз в жизни увидеть себя на экране телевизора, и, поддавшись на миг вспыхнувшему желанию, наполовину объяснимому количеством выпитого вина, Шарлотта спросила, не хочет ли он вечером в воскресенье приехать к ней, чтобы вместе посмотреть программу новостей.

Он охотно согласился и усадил ее в такси. Такси быстро затерялось в потоке машин, направлявшихся в сторону Южного Кенсингтона, а Робертс зашагал к Ноттингхилл-Гейт, чтобы на метро добраться домой.

Он был чрезвычайно доволен проведенным вечером и самим собой. Дэвид Стоун запирал на ночь дверь Уэсторп-Холла. Если не считать обычного потрескивания половиц и тиканья дедовских часов, в доме стояла тишина. Поднимаясь в спальню, он думал о том, как глупо одному жить в таком громадном особняке. Но только когда он погасил свет и в темноте вытянулся на кровати, он ощутил всю боль от удара, который нанесла ему своим решением Элен. Его сын ушел давно.

Он послал проклятия отцу и повернулся на бок. У Чарльза Рейвенскрофта были все признаки выпускника частной привилегированной школы в Итоне: Ему исполнилось сорок пять лет.

Рост у него был чуть меньше шести футов. Прямые светлые волосы он стриг не очень коротко и зачесывал назад, обнажая высокий лоб. Отпрыск банкирской семьи, он, как и его отец, носил скромные, по хорошо скроенные костюмы из отличного материала, сшитые не для того, чтобы отдать дань моде, а чтобы подчеркнуть его широкие плечи и узкие бедра.

Его подразделение занималось кредитованием иностранных компаний и правительств и управлением фондами заморских клиентов, которые хотели разместить капиталовложения в Англии, но предпочитали, чтобы за них это сделало какое-то финансовое учреждение на месте. Кто-то думает, будто по требованию Мэлпаса он должен все бросить. Правительства нескольких арабских государств по-прежнему были держателями значительных пакетов акций, но Чарльз никак не думал, что обязан присутствовать на совещании по поводу этой компании.

Едва он и Пол Робертс заняли свои места за столом, как Джеймс быстро обрисовал ситуацию. Он объяснил, что у Пола готов подробный отчет об этой компании, так что самое время немного вздуть цены на ее акции. Или что-нибудь в таком духе. Обычно это вызывает некоторое оживление среди клиентов. Мэлпас рассвирепел и, избегая смотреть в блекло-голубые глаза Чарльза, объяснил, что Певз не вызывает большого доверия. Чем меньше он будет контактировать с акционерами, тем лучше.

Прошло несколько минут, прежде чем выпускник Итона осознал, что могущественная когда-то корпорация, производившая электронное оборудование, стоит на краю финансовой пропасти.

Рейвенскрофт сделал строгое лицо. Есть еще какие-нибудь идеи? В этом случае именно Мэлпасу предстоит объясняться с правлением.

Вы бы оставили у себя их акции, будь вы акционером? Чарльз обратил внимание на то, что молодой аналитик испугался и бросил быстрый взгляд на Мэлпаса, прежде чем ответить. При этом он не заметил, что его вопрос привел в ярость Джеймса.

Это означает, что у компании есть значительные резервы. Их продукция до сих пор пользуется спросом. Стоимость акций компании действительно занижена — для того, чтобы их покупали.

Он был так возбужден, что, казалось, с ним вот-вот случится припадок. Джеймс привык, чтобы его указания не обсуждались и выполнялись немедленно. Рейвенскрофт посмотрел на часы и, усмехнувшись, поднялся. Для него было невыносимо иметь дело с такими, как Мэлпас, который совершенно выходил из себя из-за какой-то чепухи.

Джеймс мрачно посмотрел в спину удалявшемуся Чарльзу. Он бы с радостью оторвал ему руку и заткнул ею его глотку. А Чарльз вознесся на лифте к себе на верхние этажи банка, где повсюду были ковры и тишина, и в голове у него звучала приятная мелодия Дебюсси.

Она еще жива, я надеюсь? Пол был несколько сбит с толку таким неожиданным интересом к его личной жизни. Он сидел за столом для совещаний и смотрел на силуэт Мэлпаса на фоне окна, пока его босс куда-то звонил. До него донеслось, что на имя миссис Айрин Робертс открывается текущий счет. Миссис Робертс дает поручение на приобретение пяти тысяч акций компании, о которой Пол никогда в жизни не слышал.

Мэлпас прикрыл трубку рукой и прошипел Полу, чтобы тот записал для него адрес матери. В случае удачи ваша мать получит хорошую сумму. Если ваши акции упали, вам придется доплатить, а если заработали, то деньги потекут к вам рекой.

В день расплаты вы и узнаете свой приговор. У Пола отвисла челюсть, когда Мэлпас пояснил ему, что ведет дела с одной брокерской фирмой в Бристоле. Туда он и звонил только что. Их сотрудничество длится давно, и они поверили ему на слово, что миссис Айрин Робертс полностью оплатит приобретение акций. Пол пришел в возбуждение, представив, как расскажет матери, до чего же он дьявольски умен, и отдаст ей часть прибыли. Но еще больше, гораздо больше, его приводило в восторг то, что его наконец-то приняли в свой круг люди, действительно знающие обо всем, что происходит в Сити.

Джеймс принялся за дело. Слова лились рекой, словно он проделывал это и прежде; так оно и было на самом деле. Он диктовал своему ученику полчаса, потом откинулся в кресле, потирая руки.

Пол сообразил, что пора уходить, и направился к двери. Учтите, что в вашем департаменте записывают все разговоры. Дик Зандер извлек из кармана прямоугольную пластиковую карточку и поводил ею перед фотоэлементом электронного замка. Красный свет сменился зеленым, и Зандер прошел через двойные двери в исследовательский отдел, занимающийся созданием удобрений. Он испытывал почти отеческую любовь к работе этого подразделения, потому часто наведывался сюда.

Человек, которого он окликнул, оторвал взгляд от монитора и слегка испуганно улыбнулся. Зандер развалился в свободном кресле рядом с худощавым рыжеволосым мужчиной лет сорока. Ощущение такое, словно столкнулся с грузовиком. Но в целом отпуск получился отличный. Да вы же просто герой! Где вы, черт побери, ее раскопали? Но в ту минуту, когда я нашел эту пластинку, я понял, кому она нужна. Карретта, с восхищением качая головой, изучал конверт грампластинки, словно перед ним была священная реликвия.

Вскоре они оказались в коридоре, медленно шагая рядом, засунув руки в карманы. Поэтому проблема подарков к Рождеству уже решена.

А один банкир пригласил нас в оперу в Глайндбурн. Нэнси наслаждалась каждой минутой. Ты же знаешь, она такие вещи просто обожает. Билеты туда достать невозможно, если только тебя не сопровождает член клуба. Так что она потрясающе провела время. Англичане так долго их обхаживали, что до сих пор сохраняют там солидные знакомства. К тому же они осторожны. Пока это выражается всего лишь в случайных высказываниях, но я думаю, дело серьезнее, и мне хотелось бы уже сейчас что-то предпринять.

Помните его — мексиканец из Лос-Анджелеса. Он в полном раздрызге. Ударился в религию или что-то в этом роде? Он еще не стал Альбертом Швейцером? Это не связано с религиозными убеждениями. Пару месяцев назад его младшего брата застрелил на улице какой-то наркоман, и Рауля это потрясло. Я беспокоюсь, как бы он не начал распространять настроение недовольства. Пока что это случайные реплики, но я считаю, что нам следует действовать незамедлительно. Могу я по-прежнему считать, что ты выполняешь обязательства по нашему проекту?

Над верхней губой у него выступил пот, и Карретта заморгал под пристальным взглядом своего боса. В воскресенье, в десять утра, Шарлотта с неохотой вылезла из постели. На кухне ее ожидал завтрак. Она сунула ложку в небольшую пластиковую коробочку с баклажанной икрой и откусила кусочек холодного кебаба из барашка.

Вкусно, но ничего особенного. Она вытерла губы бумажной салфеткой и оглядела кухонный стол, на котором лежали остатки вчерашней трапезы. Вот оно — практическое доказательство того, что ливанские закуски в качестве завтрака не идут ни в какое сравнение с индийскими. Дансак из креветок со слипшимся рисом, бхинди-бхаи и цыпленок, которого она вчера не смогла доесть, притащив домой после работы… Из этого мог бы получиться отличный завтрак.

Однако Шарлотта пришла к выводу, что, как ни печально признаваться в этом, все же ливанская еда вкуснее, когда она горячая — такая, какой была, когда вчера вечером Шарлотта забирала ее из ресторанчика на углу. Она с сожалением собрала все упаковки с остатками еды и выкинула их в мусорное ведро. Квартира Шарлотты была типичным жильем журналистки и деловой женщины. Там было чисто, поскольку Шарлотта наняла девушку-португалку, приходившую дважды в неделю убирать, стирать и гладить.

Обстановка подобрана со вкусом, потому что ей удалось совершить налет на родительский дом в Хартфордшире. Но здесь не ощущалось присутствия хозяйки. Шарлотта проводила в квартире мало времени, но, если вдруг выпадал вечер, который она могла посвятить себе, она чувствовала себя не очень уютно в этих стенах, окрашенных в цвет магнолии. Даже когда Шарлотта включала телевизор или слушала компакт-диски, квартира казалась безликой и пустой, словно номер в отеле.

Она мотала головой из стороны в сторону насколько это позволяла рука Майка, её ноги подкашивались, и если бы не глубокие удары Майка, которые приподнимали её на носочки, она бы оказалась на полу. Все события, равно как и персонажи, описанные в этой книге, являются не более чем авторским вымыслом.

Порно Горничная Большая Попа Анал

Она присела на краешек постели. Пальцы ее перебирали гладкие волосы паренька. Она ласково дула на его виски в испарине, чтоб их охладить, как, бывает, дуют на шерсть кошки. Она шепотом спросила Ксавье, почему бы ему не. Она прошла на кухню и поставила чайник, после чего уселась на табуретку и бездумно уставилась в пространство. Именно в таком состоянии ее и застал сын.

Порно Видео Два Больших Члена В Письку

На одних лейтенант заметил распростертое тело мальчишки не старше тринадцати лет, у которого, впрочем, как и у взрослых, наличествовал целый арсенал оружия и боеприпасов. Лягушка начала петь, томно, четко выводя каждую фразу, и одновременно стала танцевать, бросая на подручного такие взгляды, от которых у него в штанах мог начаться пожар.

Секс Со Зрелой Училкой

Не проронив ни слова, гость бросил мокрую шляпу на пресс-папье, расстегнул пальто, открыв аккуратный темно-синий костюм, и, плюхнувшись по другую сторону стола, вынул сигареты и закурил — и все это неотрывно буравя.

Зрелые В Порно Мамки Подглядывание Pornotubik Com

Такие, как есть

От Трахал Анал Своей Девушки, Потом Вставил Член Между Ее Сисек И Кончил Ей На Лицо Смотреть

Одо Сьюзен - Такие, как есть

Два Мужика Вставляют Члены В Киску И Рот Телочке

Порно Секс На Кухне С Мамашей

Порно Мамки Тоже

Порно Русская Мамаша Ебется

Мамки Шлюхи Скачать Порно Видео

Порно - Мохнатая любительница членов

Почти часовая трансляция анальных игр молодой пары (2012) CamRip

Порно Видео Мамки В Хорошем Качестве

Станцевала стриптиз и довела себя до оргазма резиновым членом перед веб-камерой. | Уникальные новинк

Сексапильная блондинка с маленькими сиськами и татуировками развлекается с молодым спортсменом смотр

Секс Зрелая Мамой Папа

Порно Видео С Большими Сиськами

Порно Ат Члена Оргазм

Сисястая Телочка Кайфует От Члена Парня

Играла С Членом

Порно Фото Мамаш В Контакте

Маленькие сиськи, зато узкая писька

Рыжая девушка запускает в себя два члена сразу в групповой порно игре Двойной трах

Мощная анальная порка с большой жопой красотки в масле и большим, зрелым членом ебаря Кристина Роуз

Керр Филипп Друг от друга. - читать онлайн, скачать книги бесплатно без регистрации

Смотреть Онлайн Зрелые Сиськи

Трусить над унитазом писающим членом с утра было более чем весело без рук и любой иной помощи смотре

Порно Фильмы В Москве Зрелые

Смотреть Порно С Большими Сиськами

Горячее порно:

Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

Напишите комментарий

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Doutilar 06.08.2019
Голые И Волосатые
Tojalabar 23.09.2019
Порно В Сауне Картинки
Шарлотта Присела На Резинового Члена Сверху, Которого  Она Поставила На Черного Стула И Начала На Не

1001011.ru